Хороший повод (хотя всего лишь повод) вспомнить о моих любимых темнокожих музыкантах Take Six. Справку просто копирую из вики.
Take 6 is an American a cappella gospel music sextet formed in 1980 on the campus of Oakwood College in Huntsville, Alabama.[1] The group sings in a contemporary style, integrating R&B and jazz influences into their devotional songs and has 10 Grammy wins, 10 Dove Awards, one Soul Train Award and two NAACP Image Award nominations. They won Grammy Awards in 1988, 1989, 1990, 1991, 1994, 1997, and 2002, and have collaborated with other artists such as Stevie Wonder, Whitney Houston, Don Henley, Ray Charles, Queen Latifah, Joe Sample, Quincy Jones, Marcus Miller, Brian McKnight, Gordon Goodwin, k.d. lang, Luis Miguel, Ben Tankard and CeCe Winans.
If You Ever Needed The Lord Before
Вот они, мои дорогие. Лет двадцать или более для меня – путеводная звезда, лучшее, что можно сделать в акапельном ансамбле. Неимоверная чистота, преобладание высоких теноров нон вибрато, почти юношеских голосов, неимоверно гибкий и вместе с тем густой и основательный бас, крепкая, но не вязкая середина. А в исполнении – сумасшедшая “память тона”, которая позволяет “держаться корней” даже в самых головоломных импровизациях. Точность унисонных попаданий. Свобода линий, когда между опорными выстроенными аккордами проскальзывают моментальные соединения, которые нельзя даже нотами зафиксировать – и это прекрасно, в этом суть такого исполнения.
И еще. Это госпелз, религиозные негритянские песнопения. Причудливая религия, мало понятная православным, но от этого не менее притягательная. Я помню, как один из евангелических проповедников, радостно глядя мне в глаза, сообщил о смерти своего ребенка: “он уже на небесах”. Эти просветлены и радостны. Они живут, ожидая встречи с богом. Ожидая кареты (chariot), которая свезет их туда – на тот берег, на тот свет, в землю обетованную. О таком просветлении Нина Александровна Герасимова-Персидская (в другом контексте, правда) обронила: религиозная экзальтация.
О. Это оно. То, что нужно.
Вот вам то, что на моем рабочем столе. С него много лет начинается мое утро. More Than Ever. Прослушайте бас, только в наушниках. Нет на свете большего удовольствия, ай мин.
У мене наміцно пов’язано з давнім морським романом і гарним тоненьким хлопчиком, що, запросивши мене до танцю, сказав “камчугеза”, і це було верхом стильного флірту.
А взагалі-то – яка штука загадкова. Сторазово переслуховуючи леннонівський шедевр, зупинялася перед складністю означення жанрових витоків, так само як і тональності, гармонічної канви, він дивний був, цей Come Together, таємничий і малозрозумілий, як на той час.
The Beatles, 1969
Нині ж мені ясно, що притягувала і зворушувала у хіті саме його полівалентність. Твір породив безліч каверів – це якраз не дивно за доби “пост-пост-”, але ж така різноплановість… і всюди він звучить органічно.
Ось “тяжка” версія: Soundgarden. Втім, є ще Aerosmith, Marilyn Manson, ну, першою була свого часу Тіна Тьорнер; тут зазвичай “обтяжується” басова лінія, посилюється сама сугестивна повторність, деформується вокал, уповільнюється темп.
Зовсім навпаки у поп-версії. Michael Jackson; це відомий кавер. прискорений темп, блискуче видовище, підтанцьовування…
Нарешті оцей. Нині Полінка Григор’єва надіслала джазову передачу, і там Кассандра Вілсон співає безсмертний Караван. А я якраз передивилася джазову версію бітлівського хіта. І тут далася взнаки його внутрішньо закладена імпровізаційність; мені завжди здавалося, що Сome Together виник як імпровізація, як ескіз, і тим, власне, і приваблював серед пісень завжди перфектних бітлів: внутрішньою незакінченістю, стильовою невизначеністю, і як наслідок – багатовалентністю, що вибухнула отак в різних стильових гілках.
Cassandra Wilson
А що ж до своїх дівочих пригод, то вже тоді, у шістнадцять років, я переконалася, що пляжні романи не мають жодного продовження. Не мають і не мусять мати. Це все одно, що вдихнути аромат цигарки. А потім понюхати бичок.
теперь два Гоши проводят извержение вулкана в песочнице. в песок закапывается поллитровая бутылка колы. в нее нужно бросить таблетку Mentos. будет… а вот что будет…
…правда, струйка песка просочилась в колу раньше Ментоса и произвела не менее вулканический эффект. а еще старший Гоша говорит, что кола нужна та самая, полезная. диетическая.
это вот такие ПОМПЭИ
а вот и вулкан. Маша лучше повесит, мониторьте ее.
вот. я не знаю, как она это сделала. это волшебство. с ударением на Е.
Г’ю Лорі. Прекрасний виконавець блюзів та госпелз, як виявилося. На snob.ru цікаве інтерв’ю з ним; мені найбільше сподобалася розповідь про те, що зберігати неохайний вигляд і фірмовий заріст на підборідді насправді дуже складно.
“Hallelujah I Love Her So” у виконанні Г’ю Лорі.
А також Joshua Fit The Battle у його ж виконанні, чудовий госпел, до якого (в іншому варіанті, правда) колись доклався і “Аутентик”. Ми любили “Джошу”, там треба було, згідно з традицією shouts, починати повільно і поступово прискорювати, одночасно підвищуючи стрій, такий виходив hot jazz, із перкусією і ковзанням по акордах.
Тут не так трохи, але все одно гарно.
ось він же у старих виконаннях, чорні співаки роблять диво:
Mahalia Jackson: образ негритянської мами; десь іще є інший запис, де співачка у глухій сукні з білим комірцем, аякже.
Delta Rhythm Boys: тут цікаві окультурені елементи shouts – ковзання голосом, викрики, ходіння “у потилицю”
***
Ще одне враження – прекрасне інтерв’ю з Павлом Гершензоном про Валерія Гєргієва. Повністю опубліковане на www.openspace.ru
Цікава, безперечно талановита особистість, хоча я ніколи не фанатію аж так. Що ж до диригентів, я холодним інструментом спостерігача намагаюся виокремити складові харизми, тієї “магії особистості” яка, власне, дає владу над рештою. Диригенти – класичні маніпулятори, та Кара-Мурза просто трієчник, бо про це не писав, і взагалі про музикантів не знав і не розумів, у нього як тенори, то кастрати, ото вже обізнаність.
…так я про Гєргієва. Просто кілька цитат з інтерв’ю. Без перекладу.
…я восхищаюсь Гергиевым — это один из самых причудливых и экстравагантных персонажей,
которых я встречал в своей жизни, он даже снится мне иногда по ночам.
…еще Стравинский пытался найти верную интонацию, когда называл дирижеров экспертами по самолетным расписаниям.
…потому что кроме него некому принять эти решения, а некому потому, что он сам так все устроил, замкнув на себя все, потому что никому не доверяет, особенно почему-то опасается толковых людей;
Но он, Гергиев, все же большой хитрец. Он сам себе придумал, как быть императором и как отдохнуть. Время, проведенное за пультом, — единственное время для Гергиева, когда он остается один, чувствует себя демиургом и — как бы поточнее выразиться — ну, скажем так, отдыхает. Вы, конечно, возразите, какой же это отдых за пультом? Я отвечу — активный отдых. Потому он и Вагнера/Малера/Штрауса любит, что долго и с кайфом можно отдыхать от мирской суеты — часов эдак пять.
Не гергиевы-пиотровские плохи, когда говорят за Путина или против Прохорова, — подонки те, кто не дают им тактично промолчать и не заниматься вещами, выходящими за пределы их профессиональной компетенции. Не наши несчастные учителя, заложники эрзац-выборов, ужасны — сволочи те, кто размещает избирательные участки в наших школах.
…отношение к людям как к собственности (сейчас скажу красиво: это делает Гергиева в чем-то похожим на Висконти; не то Феллини, не то Антониони рассказывал, с каким выражением лица Висконти разглядывал людей — будто они его собственность), как к мебели. Твой комод стоит в углу, ты им пользуешься, засовываешь туда белье-рубашки, любовно выдвигаешь ящички, когда у тебя сентиментальное настроение и тебе приятно в них порыться, и с грохотом их захлопываешь (иногда ногой), когда ты раздражен. Это твой комод, он всегда к твоим услугам. И вдруг на твоих глазах (и на глазах твоих друзей, родственников и уважаемых тобой людей) этот комод молча выходит из комнаты и отправляется в неизвестном направлении. Ты испытываешь крайнее изумление от поступка твоей собственной вещи. Сначала ты пытаешься отмахнуться, тебе кажется, что это сон, потом понимаешь, что это наяву, что комод действительно ушел. Это вызывает детскую обиду, ты бросаешь обвинение комоду в предательстве (естественно, общих интересов, например Мариинского театра). Потом ты успокаиваешься, внушив себе, что без тебя комод все равно погибнет, превратится в щепки, в пыль. Но идет время, и комод не только не превращается в пыль — он начинает жить собственной жизнью: ты читаешь в газетах о его успехах, ты узнаешь из телефонных разговоров, что другие люди распахнули перед ним двери, натерли его жирной мастикой и поставили в красивом интерьере, нежно открывают и закрывают ящички и складывают туда свои надушенные вещи. И как с этим жить?
…врожденный инстинкт власти всегда подразумевает окружение, состоящее преимущественно из мусора (читайте ту же Ханну Арендт). Но дело в том, что никогда еще в своей истории Мариинский театр не был в такой степени персонифицирован одной личностью, пусть и трижды гением. А если так, то я, маленький человек, имею право задавать эти неудобные вопросы у подножия монумента величию.
Лукавить, утім, Гершензон, ну, це зрозуміло, “пєрєстаньтє сказать”. Зовсім не маленька та людина, яка розуміє такі глобальні речі і дає такі незручні відповіді. Але це вже повз музичні враження тижня.
Витя Тимошенко посоветовал.
Александр Иличевский – известный русский прозаик. Лауреат многих литературных премий, в том числе «Русского Букера» (за роман «Перс»).
«Математик» – не роман, а novel. Сто страниц в doc. Отрезок жизни неординарного человека. В своей области Макс велик, один из лучших, добивается престижных званий, наград, приглашен преподавать в Америку. Но вот поди ж ты – пьет. Жена бросает его, американцы тоже недолго терпят.
Короче, на пике жизни (37, возрастной кризис) герой попадает в иную среду, решает начать жизнь сначала. Разносит пиццу. Учится. Пишет сценарий фильма. Восходит на вершину Хан-Тенгри. Новые друзья, новые соседи, новая девушка. Мысли о математике трансформируются в настойчивое желание создать некий универсальный генетический код и по нему воскресить умерших, хотя бы своих родных.
В этом месте новеллы я подумала было, что дальше повествование смодулирует в фантастику или мистический триллер. Не-а. Потом мне показалось, что детектив с элементами фантастики – вот он. Опять обман. Вылилось в подробный пересказ сценария о братьях-альпинистах. И собственное восхождение на гору.
Вот она, центральная метафора. Восхождение как преодоление себя, как порыв к высокому, столь же величественный, сколь и совершенно бесполезный. Геройство ради геройства. Экспедицию советских обмороженных до гангрены, чудом выживших (выжили не все!) альпинистов жестоко отругал тогдашний нарком. На что потрачены деньги, время, силы?
Герои повествования тоже идут на Хен-Тенгри. Условия не в пример лучше, но восхождение остается восхождением: лавина, буран, гибель альпинистов… В последний момент герой пасует.
Ан нет. Герой не пасует. Просто он понимает, что пойти к собственной матери значительно сложнее, чем к вершине. В том-то мне и видится соль новеллы. В жизни всегда есть место подвигу – ай бросьте, помним мы, помним эту просоветскую максиму. Да, подвиг – это красиво. Горный пик, снег, мужественные лица. Не слабо, да. Еще и на пике жизни. А к маме – старенькой, давно брошенной отцом и тобой, одиноко живущей на окраине Москвы, вредной, ворчливой, любящей выпить, – слабо?
То-то и оно. Почитайте, если будет время. Не могу сказать, что в восторге, но не пожалела, прочитав. А может, для вас новелла будет немного о другом. Например, о парадоксальных (и потому еще более интересных) параллелях в американской и русской культуре? О «Пиковой даме» и Германне в реалиях Калифорнии?
«…Барни прав, нагружая Калифорнию русскими смыслами, населяя здешнее пространство «Пиковой дамой», западной страстью Германна, взвинченной русским произволом…»
Или жидовстве у казаков, не буду углубляться, еврейская тема и еврейские характеры тоже прелюбопытны.
Другие тоже, впрочем. У Москальца натрапыла на «якось-воно-буддизм». А здесь неожиданно у главного героя:
«А ты чем занимаешься, хлопец?
— Я хочу научиться воскрешать мертвых, — сказал Макс.
— Медик, что ли?
— Нет, математик.
— А как ты их воскресишь своей математикой? Тут ведь биологию знать нужно.
— А мы потихоньку, — пробормотал Макс, подумав».
Это по-нашему. Потыхеньку, якось воно буде.
Возвращаясь к воскрешению из мертвых. Неплохая была бы тема. Если бы у автора таки дошли руки. И роман стал бы романом.
Карта Європи за 1000 років. Вражає. Ціни б не було, щоб десь ізбоку лічильник часу роки показував.
подає в своєму ЖЖ один з моїх нових приятелів, дивіться: http://adamnet.livejournal.com/277469.html
хоч тиждень іще не скінчився, і на початку його була маєстатична “Хованщина”. Але об ранній травневій порі приблизно у пів на п’яту варто вийти босяка на травичку. І послухати, як вони співають у сусідньому санаторії, в гайку чи тамечки в рядочку берез над дорогою. Я просто стою тихенько і чудуюся безлічі варіацій, з яких жодна не повторюється
(далі думку не розвиватиму, бо власне самого означення “соловейко” досить, аби викликати у кожного притомного українця безліч алюзій і конотацій, хоч ліричних, хоч музичних, хоч банальних, хоч патріотичних.)
можна, втім, просто собі стояти попідтинню і думати приємне. Наприклад те, що щоранку маленький Гоша питається у мене, чи я нині не йду на роботу. І просить не йти, а бути з ним, а за це віддає свій найбільший скарб, чотири дєнюжки, що лежать у нього в наплічнику. Він платитиме по дєнюжці за день, так він каже; що буде по закінченні цих чотирьох оплачених днів, маленький Гоша навіть думати не хоче,
як і я не хочу думати про те, що таке коротке й минуще воно, куценьке травневе щастічко, коли рано встає сонце і співає соловей, і оцей-о хлопчик найцінніше готовий віддати, аби я тільки була поруч.
Натомість я слухаю передсвітанковий присмерк, що вже минає. Навперебій подають голоси інші птахи, дзвінкіші, сміливіші, але не такі щемливі і вкрадливо-ніжні, як соловейко. Сусідський голосистий півник ось-ось гукне своє “ауфвідерзейн” – чомусь саме так мені прочитується його особисте “кукуріку”,
і тоді вже можна йти ще трохи поспати, коли заснеться.
Найдорожче: коменти